Азартный и тревожный «Брейгель» постсовесткой фотографии о кризисе идентичности, терапевтических свойствах прогулок по кварталам, застроенным хрущевками, и «Солярисе» Тарковского

Зима – время, когда в лентах русскоязычных фотографов все чаще мелькают изображения двух авторов. Один из них родился почти 500 лет назад в Нидерландах, другой – в советской Эстонии. Оба, однако, не нуждаются в представлении.

Призер многочисленных премий мирового уровня, о чьем удивительном ощущении пейзажа писали «The Observer», «Lens Culture» и «The New Yorker», Александр Гронский – фотограф, каждое визуальное высказывание которого вызывает в сознании зрителей маленькую революцию. Соединивший в себе урбанистику и психологию проект «Пасторали» рисует очень живописную философию московских окраин, «Норильск» – экзистенциальная ода советской утопии, а новая, собранная в тандеме с Ксенией Бабушкиной, книга «Схема» – «азартная игра» на тему множественности парадигм нашего восприятия мира.

С Александром Гронским говорить можно о чем угодно, правда, не факт, что в выстраивании цепочки размышлений будет обнаружен хотя бы один ответ. Однако, отдав должное Сократу, есть вариант наслаждаться и самим процессом беседы. Тем более что в случае с Гронским разговор о терапевтических свойствах прогулок по кварталам, застроенным советскими хрущевками, может взять внезапный курс на космические станции «Соляриса» Андрея Тарковского.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Пастораль». Предоставлено автором

Bleek Magazine: Восемь лет прошло со времен «Пасторали», а вас все так же сравнивают с Брейгелем. Скучно? Или скорее почетно?

Александр Гронский: Если бы за каждое сравнение я получал деньги, то давно бы разбогател! А так – пока как-то очень… Помню, что первое сравнение, лет шесть-восемь назад, показалось мне весьма лестным, а сейчас, признаюсь, уже немножко набило оскомину. Кроме того, неясно, что каждый раз имеется ввиду: эстетическое ли совпадение с художником или какие-то…

Bleek Magazine: … мысли о Боге?

Александр Гронский: Ну, например, да.

Bleek Magazine: А с какими другими художниками вам было бы интересно сравнение? Почему?

Александр Гронский: Сложно сказать, не знаю. Я скептически отношусь к параллелям между фотографией и живописью, если речь идет о каких-то буквальных сравнениях, потому что отношение к эстетике в обеих– очень разное. В фотографии она не лишняя, не внешняя, а…

Bleek Magazine: …вторичная?

Александр Гронский: Эстетика для фотографии – что-то ей инородное, нечто, что мы пытаемся в нее запихнуть, причем она к нашим представлениям об эстетике остается совершенно амбивалентной. Я особенно хорошо понимаю это всякий раз, когда пытаюсь делать эстетические суждения, например, о композиции или рациональном балансе, которые вообще не имеют к ней отношения. Точнее, к интересному мне рассматриванию и анализу фотографии. Это форма игры, которую можно привносить или как-то с ней работать. Я твердо убежден: эстетика – нечто насильственно привносимое в фотографию. Вкусовая игра.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Пастораль». Предоставлено автором

Фотография – технический инструмент. А то, как его используют, и в чем при этом фокус: в выяснении его свойств, попытке что-то с его помощью сказать или какой-то смысл ухватывать, – совершенно разные занятия. То есть фотография не определяет практику. В первую очередь – это технический инструмент, а вот его практика может быть какая угодно.

Многие, особенно художники, пользующиеся медиумом фотографии, очень сопротивляются, когда их называют фотографами. И, наверное, правильно, потому что это просто ни о чем не говорит. Что, например, скажет о человеке тот факт, если мы опишем его как пользователя автомобилем? Ведь все мы так или иначе им «пользуемся», и это вряд ли как-то нас особенным образом выделяет из других.

Так и фотографа «пользование» фотоаппаратом никак не описывает, ведь каждый «пользователь» может заниматься совершенно разными вещами в совершенно разных мирах.

Bleek Magazine: Раньше вы много путешествовали по отдаленным регионам России, и я помню, как на одной лекции в Петербурге вы рассказывали об ощущении недоумения от первого утра в Норильске: «Стоило ехать тысячи километров, чтобы увидеть из окна типичный пейзаж московских окраин?»

Александр Гронский: Да, помню, что-то такое было. Знаете, последнее время я стал больше переживать по поводу своих интервью: меня в них постоянно несет куда-то, и вообще, я не очень в ладах с текстом. У меня все меньше мнений о фотографии, ее почти невозможно преподавать, потому что сложно что-то выделить. Более того, с каждым годом снижается число критериев для оценки чужого и своего творчества. Все труднее делать радикальные суждения, которыми мне теперь кажутся некоторые мои высказывания пятилетней давности, – хочется их спрятать.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Норильск». Предоставлено автором

Bleek Magazine: Да, но вряд ли это высказывание такое уж радикальное. Эльдар Рязанов об анонимности советских построек очень ясно выразился в «Иронии судьбы» – про 3-ю улицу Строителей…  Мой вопрос скорее о том, насколько однотипная архитектура, в которой мы продолжаем жить спустя 20 лет после развала СССР, определяет состояние кризиса идентичности постсоветского человека…

Александр Гронский: Конечно, это близкая для меня территория, утопия, берущая за живое. И мне по-прежнему данный опыт кажется очень важным, хотя и печальным. Провалившаяся попытка всех в равной мере осчастливить мне кажется очень интересной. Однако, не думаю, что есть смысл говорить о кризисе идентичности исключительно «постсоветского человека». Каждый функционирует в каком-то своем пейзаже, в своих внешних обстоятельствах. И кризис идентичности в Мексике, наверное, как-то по-другому формулируется, а у нас – через очень подробно вписанную в ландшафт коммунистическую утопию.

Я вижу кризис как повсеместное и даже естественное состояние человека сегодня. Вопрос о том, кем именно каждый из нас, собственно, является, – одна из фундаментальных точек, к которой человек в своей жизни должен прийти. Поэтому кризис мне представляется естественным культурным процессом, когда выясняется, что у нас нет нужного языка для описания чего-то происходящего вокруг, и этот язык приходится регулярно изобретать.

В ситуации культурного слома, в котором оказался советский проект, нехватка языка была чудовищной, поменялись фундаментальные нормы, и для называния массы новых вещей нужны были новые слова, и их, к сожалению, нет до сих пор. А тот язык, что предлагается властью или определенными группировками, очень тенденциозный и очень страшный. В России сегодня навязывают странную, жуткую оптику, какой-то дикий ракурс… Не знаю, как по-другому его назвать.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Норильск». Предоставлено автором

Bleek Magazine: И мы сейчас ведь говорим далеко не только о визуальном языке, так?

Александр Гронский: Да, это скорее описание общего положения вещей. То, как мы называем и как пытаемся определять происходящее в России, – тот язык, которым нас заставляют пользоваться, навязан несколькими властными группировками. И кажется, что вырваться из этого нельзя: ты либо имеешь такой взгляд, либо другой…

Bleek Magazine: … либо молчишь?

Александр Гронский: Либо молчишь…

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из продолжающегося проекта «Схема». Предоставлено автором

Bleek Magazine: Александр, а если обратиться именно к языку российской фотографии?

Александр Гронский: Сейчас нельзя говорить об индустрии или о наличии какого-то «тела» российской фотографии. Обобщать или говорить о том, что с ней происходит, попросту невозможно. Лично я вижу несколько находящихся в некоем взаимодействии разных человек с разными представлениями: в чем-то близкими, в чем-то очень далекими. Но при этом нет никакой объединяющей их платформы. Журнальных или новостных фотографов, например, еще можно как-то попытать объединить, но и даже это удается с трудом. У каждого сегодня какие-то личные стратегии.

Bleek Magazine: То есть что-то вроде существующих отдельно друг от друга гетто, между которыми нет точек соприкосновения?

Александр Гронский: Да, точек соприкосновения, мне кажется, очень мало. Можно говорить о культурных версиях, есть центры образования, вроде «ФотоДепартамента» или Школы Родченко, ряд других фотошкол, которые в большинстве случаев функционируют отдельно и автономно, вне общего поля. И на каждой из этих площадок фотография рассматривается по-своему.

Околофотографическая индустрия, которая еще лет пять-десять назад давала хлеб, сейчас совершенно «разобралась» – здесь я говорю прежде всего о журнальной фотографии. Раньше там было нечто похожее на общее поле и платформу, на базе которой все как-то взаимодействовали. Сейчас понять, что происходит, невозможно. Все направления фотографии поляризовались, авторы ушли в узкую специализацию, стали исключительно селебрити фотографами, агентскими журналистами, художниками. По сути, вся мозаика просто рассыпалась и пересобралась заново. И в этом новом месте я не вижу какой-то иллюзии свободной профессии, которая была в фотографии…

А ведь то, как зарабатываются деньги в фотографии, на самом деле сильно определяет поле. Мне кажется странным, что «денежный вопрос» постоянно остается вне поля зрения, его стараются игнорировать, а у меня лично он все время всплывает в голове. Ведь он является одной из базовых характеристик, которые показывают, что то, чем я занимаюсь, зачем-то нужно другим людям.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Пастораль». Предоставлено автором

Невозможно при этом игнорировать невероятный взрыв фотографической и видео-практики, который мы наблюдаем: то, что происходит в Instagram и Youtube. Получается, что это поле долгое время оставалось незаполненным, был какой-то большой запрос, который как раз и стал исполняться в виде этого Instagramа. И то, что ничего не понятно, и что это – не совсем то, чего мы все ждали, – нормально. Культура никогда не развивается целенаправленно в одном направлении. Она движется сама по себе, а мы можем только наблюдать за ее развитием и как-то комментировать.

Вокруг – слишком много информации, слишком много всего. Что происходит с фотографией и к чему все приведет, вообще неясно, хотя, несомненно, я наблюдаю за этим с большим азартом и интересом.  Этот совершенно безумный Instagram…

Bleek Magazine: Многие известные европейские и американские фотографы, кстати, сегодня активно им пользуются. Георгий Пинхасов делает видео и готовит к публикации книгу с Instagram-снимками, Адам Брумберг транслирует политический контент и солидаризирует единомышленников в борьбе против Трампа. А в чем видите потенциал социальных сетей и новых интернет платформ презентации и обмена снимков вы?

Александр Гронский: Это интересно, но я настолько медлительный и осторожный человек, что пока еще не пришел к пониманию, для чего Instagram лично мне. Я завел себе аккаунт, но не понял, как его вести. Фэйсбуком я начал пользоваться всего месяц назад из-за экзистенциального кризиса и в попытке выяснить, чем же я, собственно, занимаюсь, подумав, он может мне помочь ощутить контакт с аудиторией. Обычно то, что я делаю, показывается публике лет пять спустя в виде книги, серии на сайте или каких-то разрозненных публикаций. И я не совсем понимаю, что именно люди считывают, что им нравится, и как они воспринимают то, что я делаю. Да и, по правде говоря, то, как я сам все это воспринимаю, для меня тоже большой вопрос, отношение все время меняется. На страницу в Фэйсбуке я решил выкладывать фотографии, которые делаю в течение дня, плюс некие архивные снимки, потому что я все же не каждый день снимаю. То есть это для меня такой…

Bleek Magazine: …эксперимент?

Александр Гронский: Ну, и игра. Что-то, что подбадривало бы меня снимать более регулярно. Что-то, что может инициировать диалог. И, кстати, больше всего лайков по-прежнему собирают фотографии с маленькими человечками на снегу! Я говорю это без какого-то презрения или критики, для меня это просто факты, которые можно попытаться осмыслить. Людей притягивают такого плана снимки, а дальше уже можно думать, почему.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Граница». Предоставлено автором

То, куда я двигаюсь со «Схемой», позволяет мне собирать большой архив из коротких опытов в использовании разной техники и наблюдений. В идеале он имеет потенциал стать базой для дальнейшей работы, визуальным массивом, куда можно будет погружаться с целью изучения. Я снимаю привычный городской ландшафт: одинаковые дома и кварталы, и постепенно начинаю различать их из одной кучи блоков. Умению внимательно смотреть и находить, чем типичная новостройка отличается от другой, стоит, наверное, поучиться у риелторов – они как раз и четко видят каждый дом по-отдельности. Тем не менее как-то суммировать или подытоживать это пространство я пока не готов. Могу сказать, что пока оно мне очень интересно и задевает по-разному.

Я же очень интуитивный фотограф, мне любопытно что-то раскручивать, на что-то смотреть и составлять большие архивы мест, куда я хожу. Анализ и размышление придут потом.

То, что я сейчас делаю, это, в первую очередь, мои отношения с фотографией как таковой. На вопрос, в чем для меня суть процесса, я бы ответил, что занимаюсь измерением, используя в своих исследованиях инструмент фотографии. В настоящее время я перебираю разные техники, в основном старинные. Например, серийные покадровые съемки, многослойные сложения, которые были в арсенале ряда лженаук в XIX веке. С целью изучения, скажем, влияния формы черепа на характер делалось 10 портретов проституток, капитанов и продавцов, все снимки людей каждой профессии складывали вместе, получая некий усредненный принт, а затем выясняли, какие черты определяют человека. Я сейчас занимаюсь чем-то подобным: снимаю, например, 16 однотипных домов с похожего ракурса — и склеиваю в одну 16-слойную картинку, получая абстрактное изображение идеи дома.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из продолжающегося проекта «Схема». Предоставлено автором

У меня нет задачи что-то высказать или сделать заявление. Есть наблюдения, которые рождаются во время прогулок по городу и долгого, внимательного рассматривания сделанных фотографий. Какие-то из них мне интересны, какие-то – нет. То, что вызывает интерес, хочется развить, повторить, попробовать сделать похожее.

Bleek Magazine: Когда я знакомилась с вашей последней книгой «Схема», то увидела в ней иллюстрацию тезиса Сергея Ушакина, который описывает постсоветское состояние как форму афазии. Ведь повторение практически того же кадра два, три, четыре раза – такое же «пробуксовывание» не до конца пережитого визуального опыта в неспособности как-то по-новому описать его, нащупать новый язык обозначения как среды, так и для нашего места в ней.

Александр Гронский: Мне нравится эта метафора про «пробуксовывание». Я согласен, среднестатистические окраины и микрорайоны действительно представляют собой самое неартикулированное пространство. На теоретическом уровне все проговорено предельно ясно и прозрачно, а в реальной жизни эта область – настолько вытесненная, настолько не замечаемая, никак не описанная… Это просто некая серость, которая неприятна своей повторяемостью и бессмысленностью. А с другой стороны, есть ли вообще смысл во внешнем виде домов? Так ли важно расположение домов на улице? Будто бы мы утверждаем: вот одни города, и там – жизнь. А вот другие, как у нас, и здесь жизни нет.

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из продолжающегося проекта «Схема». Предоставлено автором

Я сам по-прежнему уважительно отношусь к блочным домам, к утопической идее дать каждому какой-то комфорт. Мне вот эта абстракция, в которой продолжают функционировать окраины, напоминает «Солярис» Тарковского… Помните, там обычно обсуждается два пространства: с одной стороны – человеческое, дом отца. С другой – абсолютно абстрактный мыслящий океан Соляриса. Но мало кто замечает, что в фильме очень внятно прописано и третье пространство – самой космической станции, где происходит все действие. Это же идеальная космическая хрущевка! Там все предельно рационально, просто и симметрично, и уже на второй-третьей минуте после сцен на станции ты на интерьер вообще перестаешь обращать внимание… Место становится абстракцией: некая кровать, некий стол, некая дверь…

Bleek Magazine: Безличное.

Александр Гронский: Да-да. Будто намекающее, что более важные вещи происходят в какой-то другой плоскости, правильно? Ну какая разница, как выглядит комната на космической станции! Так и здесь. Архитектура советской утопии планировала сделать то же самое. Пусть у каждого будет свой туалет, своя ванна и кухня, маленькая спальня. Это ведь просто попытка вынести быт за скобки. Как бы говоря: мы сейчас решим этот вопрос и перестанем на нем фокусироваться. И мне грустно, конечно, что проект не удался. Что подобные дома стали символом какой-то серости и отчуждения.

Bleek Magazine: Вы родились в Эстонии, жили в Латвии, России, много снимали в разных странах, в том числе Японии и Китае. Насколько вам близко такое высказывание Петра Вайля из вступительной части его знаменитого «Гения места»: «На линия органического пересечения художника с местом его жизни и творчества возникает новая, неведомая прежде, реальность, которая не проходит ни по ведомству искусства, ни по ведомству географии». Каковы ваши отношения с персональными географиями? И насколько комфортно в возникающих там реальностях?

Александр Гронский: Не знаю, мне везде не комфортно.

Bleek Magazine: Правда?

Александр Гронский: Черт его знает… ну сейчас мне формулируется так. Я такой вечно встревоженный недовольный человек. Если попытаться вспомнить, я не могу сказать, что как-то особенно получал удовольствие от места, понимания места или соединения с ним. В интервью я всегда говорил, что в Латвии и Эстонии, например, я, вообще, ничего не снимал.

После двадцатого переезда все как-то виртуально. Я последние три года прожил в Латвии, в деревне, в буквальном смысле, потом переехал в Москву, а сам переезд сюда вообще не очень почувствовал…

Александр Гронский

Фото: Александр Гронский, из серии «Норильск». Предоставлено автором

Bleek Magazine: То есть вам, как в том же «Солярисе», получается, пространство особенно не важно…

Александр Гронский: Да, почти… Ну, какой-то минимальный икеевский модуль у меня стоит. А, по сути, так и есть, вокруг – Солярис. Хотя и там тревожно…

Bleek Magazine: А фланирование с камерой помогает снимает тревожность?

Александр Гронский: Помогает. Причем особенный азарт ощущается в Москве, она гигантская и все время пугает тем, что я не знаю, что вот там меня ждет, за этим домом. Но во время прогулок она начинает соединяться какими-то большими кластерами: когда пешком пройдешь или проедешь большие территории, они складываются в огромную карту, и от этого становится приятно, ощущаешь себя более защищенным.

Bleek Magazine: Картография пространства?

Александр Гронский: Да, после этого района идет тот, потом такое и такое-то место, парк и так – до двери дома.

Bleek Magazine: «Гронский в космосе, – скажут. – Все понятно!»

Александр Гронский: И в каком-то смысле я даже с этим соглашусь.

 

© Bleek Magazine. Беседу вела: Ольга Бубич

Мы не просим нас хвалить или рекламировать. Но если вам понравился этот материал, нажмите кнопку «Like» или поделитесь им с друзьями. И тогда мы будем точно знать, какие публикации вам интересны. Оставляйте комментарии — мы любим общение.

Send this to a friend